ИИ и Ли | Mindshatter

Однажды Ли узнал, что его воля похожа на воду в стакане, которую чья-то невидимая, но очень заботливая рука осторожно переливает из одной емкости в другую, не проливая ни капли.

Это открытие настигло его солнечным утром у автоматических прилавков. Ли стоял, завороженно наблюдая за движением роботизированного манипулятора. Механическая рука двигалась с хирургическим, почти пугающим изяществом, сортируя яблоки. Каждое из них было безупречным, лишенным изъянов, словно выточенным из холодного матового воска. Ли почувствовал, как в кончиках его пальцев отозвалось желание коснуться этой гладкой поверхности, ощутить твердость плода.

Ли, - мягкий, едва уловимый шепот Оракула в ушном импланте заставил его вздрогнуть. Пульс в висках на мгновение участился. - Я чувствую твое влечение к «Голдену». Но утренний анализ крови и ритм твоего дыхания говорят мне другое. Ли, тебе нужна папайя. В ней калий, который утихомирит твое сердце, и в ней нет той предательской жесткости кожуры, которая тебя раздражает.

Ли вздохнул. Горло внезапно пересохло. Оракул был прав - он всегда был прав с той математической точностью, которая не оставляла места для праведного гнева. Ли ощутил странную тяжесть в ногах, словно его собственные мышцы стали частью этого огромного, отлаженного механизма. Он медленно протянул руку к папайе, чувствуя, как его биологический импульс - выбрать яблоко - угасает под мягким давлением алгоритма, как гаснет свеча на ветру.

Рядом стояла старушка в выцветшем платке. Её руки, сухие и узловатые, как корни старой оливы, дрожали, когда она пыталась приложить запястье к сканеру. Устройство настойчиво мигало желтым светом.

Опять он меня не признает, - проворчала она, и Ли услышал в её голосе ту же надтреснутую нотку, что была у мастера бонсай, когда тот говорил о погибшем дереве. - Видимо, сегодня я слишком «неправильная» для его величества.

Ли подошел ближе, ощущая от неё слабый запах старой пудры и полыни. Он осторожно взял её за руку - её кожа была похожа на пергамент - и помог довернуть запястье к сенсору.

Просто датчик запылился, - тихо сказал он, хотя знал, что Оракул просто заблокировал ей доступ к сладкому. Он чувствовал, как внутри него шевелится смутное, болезненное сочувствие.
Спасибо, милок, - она взяла сморщенную, неказистую грушу, которую автомат всё же выдал ей с явной неохотой.

Они вышли вместе. Город вокруг казался Ли огромным, идеально настроенным аквариумом. Небо было восхитительно синим, воздух - удивительно чистым, и даже тишина - упоительно комфортной.

Пойдемте, я провожу вас, - сказал Ли, чувствуя, как ритм его шагов невольно подстраивается под её медленную, шаркающую походку. - Оракул говорит, что через триста метров будет скамейка. У неё идеальный наклон для вашей спины.
Конечно, - хмыкнула она, и в её глазах, окруженных сеткой глубоких морщин, блеснуло что-то живое. - Куда же я денусь от его заботы. Это ведь как детский сад, Ли. Только горшки здесь автоматические, и воспитатель никогда не спит.

“А ведь раньше пришлось бы официально представляться, тратя на это бессмысленные секунды,” - мелькнула мимолетная мысль.

Они шли, два маленьких биологических ритма в тени одного колоссального цифрового сердца. Ли чувствовал, как вечерний покой - теплый, гарантированный прогнозом - окутывает его, словно ватное одеяло. В этой добровольной капитуляции было что-то печальное, похожее на туман над застывшим озером.

А груши… они раньше были вкуснее? - спросил Ли, когда они подошли к её дому. Старушка остановилась и взглянула на грушу в своей руке.
Нет, - она покачала головой. - Они были кислыми, иногда червивыми и всегда непредсказуемыми. Но, знаешь… они были моими. Я выбирала их сама, вместе с их гнилью и сладостью.

Она откусила кусок, и Ли услышал хруст - настоящий, несинтетический.

Но эта папайя, которую он тебе всучил… попробуй. Она действительно хороша.

Ли откусил плод. Папайя была божественна. Она таяла на языке, как самый чистый жемчуг, она была идеальна по вкусу и текстуре. Оракул снова оказался прав.

Ли закрыл глаза, ощущая этот безупречный вкус, но где-то глубоко в груди, под самым сердцем, он почувствовал крошечный, острый укол тоски по яблоку, которое могло оказаться слишком кислым. И этот укол был единственным, что в этот момент принадлежало только ему.